Говардовский, Бухаринский, Дзержинский

00:00, 23 июля 2009
В предстоящие выходные Дзержинский район отметит свой 80-летний юбилей. У него непростая история. Когда-то он именовался Говардовским (по одноименной станции), потом получил новое название - Бухаринский, в честь видного теоретика большевистской партии, тогдашнего редактора «Правды» Николая Ивановича Бухарина. «Любимцем партии», «золотым дитём революции» называл его Ленин.

Но новому названию не суждено было долго жить.

1 февраля 1937 года бюро Бухаринского райкома ВКП(б) решило: просить переименовать район в Дзержинский, а заодно всем улицам имени Бухарина и Рыкова дать другие названия. 5 марта 1937 года вышло постановление ВЦИК «О переименовании Бухаринского района Западной области в Дзержинский». Имя Николая Ивановича Бухарина было предано анафеме и долгому забвению, а сам он расстрелян. И только 4 февраля 1988 года Пленум Верховного Суда СССР восстановил справедливость: отменил приговор и прекратил дело Бухарина за отсутствием в его действиях состава преступления.

Попробуем, опираясь на документальные, архивные и мемуарные источники, рассказать (хотя бы тезисно, всего двумя эпизодами, связанными с пребыванием Бухарина в «своем» районе) о Николае Ивановиче.

1928 год

- Вячеслав Рудольфович! Что прикажете делать с бухаринским браконьером? Лосятину я отправил в общепит, всю! Продать на рынке он не успел ничего. Как лесник вроде бы имеет негласное разрешение на отстрел одного лося в сезон, - докладывал сотрудник ОГПУ Менжинскому. Сидевший в кресле у стены человек средних лет, по-видимому, важный гость начальника ОГПУ, вдруг встрепенулся, порывисто встал и произнес:

- Отдайте его мне! Тезка ведь - из моего района!

Так Егор Петрович Винокуров, родом из маленькой, затерявшейся в глухом урочище деревеньки Бурцево, что в Бухаринском районе Западной области, неожиданно вышел «сухим» из воды – из стен всесильного ОГПУ. А его спасителем оказался редактор «Правды», член политбюро ВКП(б) Николай Иванович Бухарин. Зимой 1928 года он побывал у Винокурова.

- Еле-еле добрался до тебя, - начал Николай Иванович, стряхивая веником снег с высоких валенок у кухонного порога лесника. – Слез на станции Полотняный Завод, как советовал Луначарский, а потом плутал по дорогам и тропам и, наконец, нашел твоё Бурцево.

На Бухарине была огромная меховая шапка-ушанка, изрядно потрепанная кожаная куртка на толстой теплой подкладке, ватные брюки, заправленные в добротные крепкие валенки. Но хозяин дома пристально вцепился взглядом в охотничье ружьё гостя из Москвы.

- Немецкое. Отличного качества. Пристреляно и бьет без промаха, - пояснил Николай Иванович и не без гордости добавил: - Это мне привез из Германии и подарил ко дню рождения мой друг Алексей Иванович Рыков. Слышал про такого? Председатель Совнаркома и СССР, и Российской республики.

Долго чаевничали, аппетитно, с гостинцами из столицы. Егор Петрович поинтересовался житьём-бытьём знатного гостя.

- Вообще-то я исконно русский человек. Суди (как-то незаметно и быстро перешли на «ты») по отчеству: и мама – Любовь Ивановна, и бабушка – Агния Ивановна. Жили небедно, но и не ворочали большими деньгами. Учился на юриста в Московском императорском университете. Но, пожалуй, больше люблю экономику и журналистику. Это профессионально. А из личных пристрастий – две занозы в душе: живопись и охота.
В партии уже 22 года. Прошел две революции. Друзей много, но разных. Вот в редакции сказал: «Хочу поговорить и навестить двух важных государственных мужей: Зиновьева и Каменева. Они сегодня проживают в Калуге, в нелегальной ссылке». Это я придумал для проформы: общаться с опальными калужанами охоты нет. Есть охота поохотиться.

Помолчали, прихлебывая ароматный чай с кусочками сахара - по-деревенски.

- А со Сталиным отношения сложные. Нэп он не любит, сворачивает. Коллективизацию гонит – не к добру. Я не согласен, потому и нехорош у товарища Сосо. Кстати, терпеть не может словечко «Сосо». Услышит, даже свирепеет. На мать зол: от неё, мол, пошло это дурацкое «Сосо».

- А за границей бывать приходилось? - спросил хозяин дома.

- О, да! Много раз и иногда подолгу. Слушал лекции в Венском университете. Бывал в Швеции, Японии. По-немецки и по-французски говорю сносно, по-английски - слабее. Даже жил в Америке. Знаешь, недавно левые социалисты Франции и Германии из Нью-Йорка прислали мне в подарок огромную красную ленту, где по-английски были написаны стихи, смешно, в мою честь. Но это не всё! К ленте прикрепили авторучку с золотым пером, и на ней надпись, уже по-русски: «Н.И.Бухарин! Этой ручкой, Николай, врагов рабочего класса сражай!» Сталин, увидев это, смеялся, а в глазах – недобрый, завистливый огонек.

Вновь наступила небольшая пауза: тишину в маленькой кухоньке нарушало только слабое пыхтение большого медного самовара.

- Наверное, Петрович, хочешь узнать о моей личной жизни? Она неинтересная. Я один: ни жены, ни детей. Правда, женой обзавелся еще до революции. Моя Надежда Михайловна – замечательная женщина во всех отношениях: умница, большевичка. Не повезло ей: заболела гриппом и получила осложнение на позвоночник. Вот уже двадцать лет ведет полулежачий образ жизни. Сама выпроводила меня из дома, сказав: «Уходи, Коля, найди новую, здоровую жену и чтоб были у вас дети. А я останусь для тебя любящим другом!» Вот так-то, Егор Петрович. Сильные женщины есть на Руси, самоотверженные. Ну, о политике и прозе жизни хватит. Давай об охоте. Я ведь приехал с твердой целью: отведать на сковородочке жареное мясо молодой косули.

- Косуль у нас - пруд пруди, - важно начал лесник Винокуров. - Есть и немало лосей.

- А знаешь, Петрович, я еще люблю утиную охоту. На юге за раз по дюжине нырков и крохалей набивал, прямо с плотов горных речек.

…Охота прошла удачно. На следующий день в обед на второе было рагу из мяса молодой косули. Хотя в разгар преследования разгоряченный Бухарин едва не угодил грудью на крепкий острый сук.

- Пустяки, - шутил, прощаясь, Николай Иванович. - Немка-хиромантка из Берлина предсказала мне в 1918 году, что в жизни случайности мне не грозят, так как я согласно линиям моей руки буду казнен своими же друзьями в своей стране.

Мрачный юмор вскоре обернулся трагедией.

1934 год

Осень выдалась теплой, солнечной, светлой. Бухарин, как и в первый раз, инкогнито объявился у знакомого лесника в Бурцевском урочище в субботу, во второй половине дня. Мария Васильевна, жена Егора Петровича, с любопытством разглядывала одежду высокого гостя: старая широкополая коричневая шляпа, светлые ношеные холщевые брюки, синяя, выгоревшая от солнца старая сатиновая косоворотка и высокие сапоги.

- Да только неудачно вы прибыли, - певучим голосом начала хозяйка дома. - Петрович-то мой с утра в район уехал. Будет, говорил, к ночи, не ранее.

На столе появилась кринка топленого молока и каравай ситника домашней выпечки.

- Не беда, любезная Мария Васильевна. Немного отдохну, отведаю ваше угощение и пойду поброжу с ружьишком по старым местам, - отозвался Бухарин.

«Прошло шесть лет, а ничего не изменилось здесь, - размышлял Николай Иванович, шагая по еле заметной лесной тропе. – Вот старая поляна, за ней березняк, где-то озерцо. Только тогда был снег, а сейчас все в осеннем багрянце».

Присел на поваленное дерево. Мысли ушли в Москву, в политику. Почему-то сразу пришли из подсознания слова Калинина: «Упустили мы с вами, Николай Иванович, Хозяина нашего (так «свои» за глаза называли Сталина) на все 200 процентов. Все боялись раскола в партии. Единство - это важнейший закон партийный, превыше всего. Но диктатура одного!? И хвалим без меры. Правда, от моей языкатой женушки, Екатерины Ивановны, Хозяину часто здорово достается, порой чересчур. Слышал бы он! А я вот высшее должностное лицо в государстве - председатель ЦИК СССР, а власти… Все решает сначала Он, мне же остается только поставить свою подпись и печать приложить…»

Неожиданно на опушке небольшой поляны, в глухой части леса, увидел медведя. Тот увлечённо лакомился какими-то ярко-малиновыми ягодами. Вскинув ружьё, Николай Иванович нацелил стволы на голову зверя, но курки не нажал. Почуяв опасность, мишка проворно скрылся в кустах.

…Егор Петрович приехал из райцентра раньше, чем предполагал. Несказанно обрадовался визиту старого знакомого, плотно, с аппетитом, поужинали. И пошли рассказы и воспоминания из охотничьих будней. То, что Николай Иванович пощадил медведя, лесник одобрил. Договорились о завтрашней охоте на пернатых. Когда остались за столом вдвоём, хозяин дома вполголоса спросил:

- У нас давно шепчутся о жене вождя, Аллилуевой. Что с ней стряслось взаправду? Расскажи, если знаешь.

- Ну, а чего ты, Петрович, на шёпот перешёл? Надеюсь, на твоём чердаке не сидит человек Ягоды? Так что давай поговорим нормальным голосом.

Помолчал.

- Надежду Сергеевну знаю давно, с 17-го года. И с отцом её, Сергеем Яковлевичем, старейшим российским социал-демократом, что Ленина в июле 17-го на своей квартире прятал, тоже знаком близко, с революции девятьсот пятого года. Надя была большой умницей, красавицей, с открытой душой и добрым сердцем. К тому же отличный работник аппарата Совнаркома, ласковая, заботливая мать. Сталина любила, но дома наедине нередко вступала с ним в острые нелицеприятные споры.

А её трагический уход из жизни таков. На банкете в честь 15-й годовщины Октября Сталин сильно напился, оскорблял жену, бросал ей в лицо окурки и апельсиновые корки. Надя ушла, не дожидаясь окончания праздника. А утром её нашли мёртвой… Слушай, Петрович, я всё о власти и вождях. А как дела идут в моём районе? Что у бумажников, в деревне как?

- Я ведь, Николай Иванович, лесной житель: не очень сведущ в районных показателях. Но раз в месяц езжу в Кондрово, узнаю новости и всякие там события и происшествия. Так вот, фабрики набирают силу, планы перевыполняют. Бумагу делают разную: писчую, шелковистую, для изоляции, для военных карт, упаковочную для чая, а пергамент и телеграфная лента выручают всю страну. О колхозах умолчу, но, как пишет газета, весь район, или почти весь, колхозный. Люди не голодают…

- Ох этот голод! Без содрогания не могу вспомнить свою поездку на Украину в 30-м году. Вышел из вагона на одной станции, совсем рядом с Харьковом… Вокзал забит голодными людьми. Бледные, осунувшиеся, в тряпье. Не стесняясь, просят милостыню, большей частью – дети. Я тогда раздал им все свои деньги. Лежал на полке, трясло меня, а в голове стучала одна мысль: если такое творится в стране спустя более чем 10 лет после революции, то зачем тогда мы её совершили?

Утренняя охота была на редкость удачной. Бухарин радовался как мальчишка, шутил, смеялся, читал стихи. На прощание пригласил лесника к себе в Москву.

- А пропустят меня в ваш Кремль? – усомнился Егор Петрович. – Или у тебя есть еще квартира, попроще?

- Нет, дружище, другого жилого угла не имею. Да и из кремлевских комнат чуть было не вылетел этим летом. Анекдот! Пришли двое из Совнаркома с предписанием переехать на другую жилплощадь, где-то на Арбате. И, представляешь, в эти минуты позвонил Сталин. «Что там у тебя, Николай?» - спрашивает. «Да вот, - говорю, - гонят на новое жилье». А он так громко в трубку: «Гони их к чертовой матери!» Чиновники стояли рядом, все слышали, и их тут же как ветром сдуло. Так что, Петрович, приезжай и обязательно с милейшей Марией Васильевной. Пропуск оформлю, по Москве покатаю. Не пожалеете.

Старый лесник Винокуров так и не выбрался навестить высокого гостя, теперь уже друга, из Москвы. Все тянул и откладывал поездку в столицу, а когда всерьез решил и засобирался, было уже поздно...

Марк ВОЕЙКОВ.
г. Кондрово.
Поделиться с друзьями:
Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.