Начал за здравие,кончил «чужим ребёнком»

15:54, 27 апреля 2018

Субъективные заметки о первом театральном сезоне главного режиссера Калужской облдрамы

Первый театральный сезон нового главного режиссера Калужского драмтеатра Владимира Хрущева подходит к концу. Любопытным выдался этот период и для публики, и для актеров. Владимир Хрущёв поставил два спектакля, оживил околотеатральную деятельность (договор о сотрудничестве с театральным институтом имени Бориса Щукина, эксперименты для детей на площадке «Под крышей» театра, творческие лаборатории и т.д.). Главным же весной 2018 года остается вопрос: Who is Mr. Khrushchev? 

Предлагаем сравнить впечатления от первой и последней премьер театрального сезона Калужского областного драматического театра.

Молоко нам не поможет

Пьесу «Дети солнца» Максим Горький написал в 1905 году в застенках Петропавловской крепости, куда угодил за участие в революционных событиях после «кровавого воскресенья». Быть может, поэтому один из персонажей – Лиза, сестра Протасова (Дарья Кузнецова) - столь ненавидит и страшится красного цвета. 

Вселенская печаль или весёлое чудачество?

Интерес к происходящему на сцене появляется, как только открывается занавес, ещё до первой реплики. Заслуга в этом художника-постановщика спектакля. Анатолий Шикуля выбросил на свалку «пыльные комоды». Перед нами некий лес. Однако лесом он может показаться лишь совсем уж невнимательному зрителю. Кроны деревьев причудливо переплетаются завитками, создавая узнаваемую картинку извилин мозга. Некий разум опустил на землю мощные стволы и корни. О корни запинаются, в стволы бьётся прикинувшийся диким кабаном Чепурной (Леонид Клёц). Художнику удалось создать ощущение некоего аквариума с обитателями, за которыми наблюдают этот «вселенский мозг» и зрители вместе с Алексеем Пешковым.

«Мозг» глух к существам внизу. Сколько бы ни пытался биться Чепурной, дурачась вроде бы в облике кабана, ни один совет сверху не упал в его голову. Желудей тут нет, тут можно только весело почёсывать розовое кабанье пузо. В спектакле режиссер не раз прибегает к использованию этаких «намёков на символы». Они читаются, более того, они ненавязчивы, не выпирают из общей канвы постановки. Они дают наполненность внутреннему миру того или иного персонажа. Тот же Чепурной кричит в ведро, как в колодец. Громко? Да, но кричать в колодец бессмысленно – крик услышит только колодец, вокруг никто и головы не повернет. Равно как не спасет от беды зонт – под ним не спрячешься, как ни пытался это сделать Чепурной.    

Временами персонажи откровенно дурачатся. Это «пиу-пиу» - озвученный Протасовым (Игорь Постнов) свист пуль в сцене дуэли с художником Вагиным (Владимир Прудников).  Детский приёмчик играющих в войнушку ребятишек почтенного возраста. Они не видят, не хотят видеть того, что действительно происходит в мире. Они в глубокой норе, прикрытой как массивной крышкой густыми завитками извилин крон-мозга. Вселенского мозга. Они больны.

Удачная визульная находка – круги под глазами и грязные подолы платьев, низ штанин. Нарочито черные круги – это физиологический симптом холеры. Но ведь мы прекрасно понимаем, что не в холере дело. Дело в болезни иного свойства. Она поражает не тело. В неё погружаются медленно и почти незаметно, как герои спектакля, – сначала грязны лишь подолы, потом черные пятна проявляются по всей одежде… Какого свойства эта болезнь? Думаю, каждый внимательный зритель сможет сам назвать её имя для себя. Однако режиссер не сгущает краски, не строит этакий апокалипсис с мрачным хоррором. Нет, он заставляет актеров откровенно дурачиться. И зритель «ведется» на это, и только потом, после спектакля, приходит это осмысление ужаса, в который мы действительно погружаемся. Протасов есть в каждом из нас.

Нянька Антоновна (Елена Соколова) пытается вылечить. Не всех, хотя бы Лизу. Антоновна ходит и бормочет: «Лекарства, молоко». Но молоком не поднять душу. В какой-то момент о своей «болезни» начинают понимать и Протасов, и Елена Николаевна, его жена (Ирина Якубенко). Сцена с бидоном молока очень точна. Они пьют его половниками, но мы понимаем, что это их уже не спасет.

Чепурной уходит и от них, и из жизни, вслед за ним спешит Лиза. В красном платье, избавившись от предрассудков. Но Чепурной не берет ее на руки как возлюбленную, он тащит ее как мешок картошки на спине. Или это только кажется обитателям «аквариума», сбившимся в тоскливую кучку? Открытый финал в этом случае даёт зрителю «ключик» для того, чтобы потом, после спектакля, «открыть дверь» и попытаться осмыслить свою жизнь.

А где же Горький?

С премьеры в антракте уходили зрители. Не много, единицы, но уходили. Так бывает всегда. В ответ на мой вопрос: «Почему?» звучало чаще всего «Как можно так играть Горького?» Смею спросить их здесь: а как, по-вашему, сегодня, в XXI веке, можно играть эту пьесу? Режиссер изменил название, уточнил в жанре, что это «опыты Протасова».  Горький есть на сцене. Он в посылах актеров, в некоей сюрреалистичности декораций, он, наконец, звучит театральным оркестром. Музыкальные темы Нила Янга, собственные, сочиненные мотивы Григория Бирюлина, - всё это Горький. Всё это про нас.

Ха ха два раза

Калужский драмтеатр показал премьеру спектакля «Чужой ребенок» по одноименной пьесе Василия Шкваркина в постановке главного режиссера театра Владимира Хрущева.

Театральная комедия – это когда смешно. Желательно, чтобы смешно было не только создателям спектакля, но и зрителям. На премьерных спектаклях оживление зала наблюдалось лишь считанное количество раз. Причин, на мой взгляд, несколько.

Газетный фельетон

Василий Шкваркин написал «Чужого ребенка» в начале 30-х годов прошлого века. Незатейливая история с прямолинейными, почти ходульными персонажами рассчитана была на мировосприятие, на каноны смешного того времени. Типичная комедия положений с элементами быта и шуточками, схожими с «гегами» из кинофильма «Веселые ребята». Но, как говорится, бисер помельче… Тогда, в эпоху энтузиазма строителей коммунизма, история про мифического чужого ребенка и обличения мещанства обывателей, рассказанная легко и без глубины, была востребованна и, вероятно, смешна. 

«Чужой ребенок» явно не относится к шедеврам мировой комедии. Желание рассказать эту историю в XXI веке без изменений, априори, приведет к провалу. Жизнь изменилась до неузнаваемости, как и способ мышления людей, их восприятие юмора. Ставить спектакль по пьесе «на злобу дня» тридцатых годов без переосмысления её, без оригинального режиссерского «хода», открывающего нам актуальность этой истории сегодня, – это по крайней мере несерьезно. 

Заставить зрителя смеяться гораздо сложнее, нежели утопить в слезах зал. Заставить смеяться над почти газетным фельетоном почти столетней давности – занятие почти бесперспективное.

Эмоциональное рукотворчество

Жест на сцене – оружие обоюдоострое. Он может «срубить наповал» зрителя, а может и «поранить» самого актера. Бесконечно вертящаяся «мельница» рук персонажей «Чужого ребенка» утомляет. Страдать руками, быть может, было модно тогда, в тридцатых годах, но нынче это уже не смешно. Можно допустить, что режиссер специально использует этот прием для того, чтобы окунуть зрителя в атмосферу театра того времени. Но в этом случае очень важна точность подачи, узнаваемость пластики актеров времен Любови Орловой, точность речевой интонации, костюмов, декораций. Этого, увы, нет. На сцене всё «приблизительно». Этакий эпохальный унисекс. Действо вне времени. А когда мы не понимаем время, о котором нам рассказывают, мы не можем и окунуться в ту атмосферу, нам сложно начать переживать или смеяться от увиденного. 

Кстати о неточности и приблизительности. В спектакле есть сцена, где персонажи представляют себе свадьбу с беременной главной героиней. У актеров появляются гипертрофированные кавказские усы, они танцуют нечто наподобие лезгинки… Чтобы вывести действие из «режима» воображения, режиссер заставляет актеров двигаться  задом наперед, как будто кинопленку запустили в обратном направлении. Интересная находка. Однако её исполнение убивает всю прелесть задуманного. Филигранная точность движений рук, ног, тел персонажей в этой сцене архиважны. Только она вкупе с каким-нибудь «крупным планом» - жестом или движением, оказывающимся гиперсмешным в этом обратном движении, – сможет сделать находку украшением всего спектакля. Не получилось. Всё очень скомкано и неряшливо.   

Раскачалась берёза кудрявая

Пытаясь выяснить, что же все-таки так привлекает режиссеров к истории Василия Шкваркина, я решил посмотреть, как в других театрах ставили эту пьесу. Фотографии постановок от Красноярска до Курска меня несколько обескуражили. Везде одни и те же березы и беседка. Последняя, правда, «путешествует»: то в центре сцены, как в калужском варианте, то ближе к одной из кулис. Художник спектакля, видимо, решила не выбиваться из общего строя. Та же беседка, те же березы, неизменные белые девушка с веслом и пионер с горном, плетеная мебель. Трудно, право, придумать оправдание этой удивительной схожести решений. 

Две Мани – два спектакля

Спектакль «Чужой ребенок» на сцене Калужского драмтеатра идет двумя актерскими составами. В одном главную героиню, Маню, играет Зоя Останина (актрису зритель уже видел в спектакле «Близкие друзья»), в другом - актриса Ирина Жёлтикова. Я не могу вспомнить, чтобы на калужской сцене спектакль столь сильно зависел от того, кто в данный вечер играет главную роль. Нет, дело не в «хорошо – плохо». В зависимости от того, кто на сцене, мы видим два совершенно разных спектакля. 

Зоя Останина в роли Мани – это сумасшедший темп, бешеная энергетика, яркость эмоций, нарочитая ходульность жестов. На сцене, особенно в начале спектакля, этакий вентилятор, который нечаянно подключили к высокому напряжению. Не сразу становится понятным, а кто она, собственно, что делает, чего хочет. Скорость, с которой актриса говорит текст, не позволяет понять, что происходит. Речевые котурны не дают заглянуть внутрь героини. Получается этакий театр представления, несущийся во весь дух. При этом явного отторжения, неприятия такой Мани не возникает. «Почему вы такие неяркие?» - спрашивает она у родителей. Эта фраза оправдывает психофизическое состояние героини. Возможно, такой подход к роли может существовать.

Маня Зои Останиной тянет за собой всех остальных персонажей. Спектакль в этом составе получается неким подобием комикса, быстро меняющихся картинок. Своей скоростью они развлекают. Но не смешат.

Героиня в исполнении Ирины Жёлтиковой иная, более осмысленная. Понятно её первое появление в спектакле – девушка умылась и учит роль. Актриса сразу вводит зрителя в предлагаемые обстоятельства, мы уже не отвлекаемся, пытаясь понять, что происходит, но начинаем следить за перипетиями этой неглубокой и незатейливой истории. Обретает милый житейский колорит и сцена с родителями, когда Маня Жёлтиковой пробует вплести свою роль в собственную жизнь, чтобы точнее понять чувства героини, которую Мане необходимо сыграть. Сразу становятся «живыми»,  узнаваемыми родители Мани (отец – Сергей Петрович Караулов, заслуженный артист России Михаил Кузнецов, и мать – Ольга Павловна, заслуженная артистка России Людмила Парфирова). Спектакль катится другой, более понятной дорогой. Однако живость и понятность эмоций персонажей в этом случае ярче и отчетливее выявляет формальность сюжета, всё ту же «газетную фельетонщину» прошлого века. И вновь смешнее не становится.

Попытка поставить спектакль «для кассы» для главного режиссера театра Владимира Хрущева стала, увы, тем же «пионером с горном», «кудрявой березой» формального подхода. Тут нюанс ещё в том, что калужский зритель хоть и самый лучший в мире, как неоднократно говорил и говорит директор театра Александр Кривовичев, однако зритель этот воспитан постановками прошлых лет. Не учитывать этого нельзя. «Для кассы» в Калуге не означает стандартный набор проверенных на сценах провинциальных театров России приемов. Калуга – особый театральный мир. Войти в него с наскока очень сложно.  

Владимир АНДРЕЕВ

Фото Антона ДЕМИДОВА,

Георгия ОРЛОВА и из открытых источников.

Места: Калуга
Поделиться с друзьями:
Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.

Новости по теме