Кандрёнков. Год 1983

00:00, 02 сентября 2010
В толпе он терялся и мало чем отличался от других, разве что небольшим ростом и грузным телом. Но когда он выходил на трибуну, то как бы преображался: энергичные хрущевские жесты завораживали, в голосе звенел металл. Зал слушал затаив дыхание, боясь шевельнуться – и вдруг взрывался аплодисментами. Магия слова была ведома ему.

Сельхозотдел редакции областной газеты работал как часовой механизм, заведенный до упора. Задачи ставились обкомом партии почти ежедневно. Вчера заклеймили травополку, сегодня воспеваем кукурузу, а в воздухе уже витает новый лозунг: «Даешь миллион тонн зерна в год!», то есть по тонне на каждого жителя области. Ученые вычислили: это научно обоснованная норма.

Неужели нашли новую палочку-выручалочку – панацею от всех бед?

Планерки в редакции начинались со слов: «Андрей Андреевич сказал…» Его издавали и цитировали. Редко какой номер газеты выходил без его фотографии, выступления или информации о его встречах и поездках. Кого-то это раздражало, набивало оскомину. А для кого-то немудреные мысли местного вождя был главным ориентиром в жизни. Газетчики работали взахлеб, веря в счастливое будущее не только своей страны, но и всего человечества. Ведь победа коммунизма означала поворот к новой жизни всей планеты.

И вел нашу область к победе Андрей Андреевич Кандренков, первый секретарь обкома партии. При одном его имени вздрагивали. В редакции поговаривали, что сам редактор Бекасов, робко войдя в кабинет «первого», вытягивался по стойке «смирно» и даже слегка прищелкивал каблуками. Преувеличивали, конечно. Но и от истины недалеко ушли. Оба фронтовики, правда, Андрей Андреевич в лихие годы войны командовал батальоном на Западном фронте, а Александр Петрович был десантником и привык подчиняться, тем более «первый» командовал теперь не батальоном, а фронтом. Субординация, переходящая порой в сумбурдинацию?

Итак, лето 1983 года. Закатное лето для долгой и благополучной карьеры Кандренкова. К чести его надо сказать, что в последние годы работы первым секретарем (с 1961 года) он уже не так азартно искал единственную палочку-выручалочку, ухватившись за которую, можно было вытащить разом все огромное хозяйство области, а подходил к проблемам комплексно, особенно к так называемой продовольственной программе.

Село было его главной заботой и любовью, наверно, потому, что родился он в мордовском селе Русский Щербас, закончил сначала сельскохозяйственный техникум, затем Московскую ветеринарную академию, получил степень кандидата экономических наук. Так что подкован был основательно. Не зря же после войны его взяли в Москву на партийную работу, а затем направили в Калугу, сначала в обком, потом назначили председателем облисполкома.

Именно в 1983 году наши с ним судьбы загадочным образом пересеклись. Работал я тогда в сельхозотделе редакции, и гоняли меня по родным просторам, как зайца. Свыше 400 колхозов и совхозов – двух жизней не хватит, чтобы объехать их и понять, кто чем дышит (а Кандренков, поговаривали, знал почти всех руководителей в лицо).

Однажды приглашает меня в свой кабинет Бекасов.

- Так как фамилия у тебя боевая, то поручаю боевое задание: выехать в Дзержинский район (он идет первым в сводке по заготовке перспективного корма для животных – сенажа) и расписать, за счет чего они этого добиваются при столь дождливой погоде. Надеюсь, сам понимаешь, от кого исходит поручение. Держи нос по ветру!

Я кивнул и помчался в район. Однако в какое хозяйство ни приезжал, везде откровенно нагло выдавали силос за сенаж. Показуха! На очковтирательстве и тогда многие делали карьеру. («Не припишешь – не прославишься!») «Не совестно?» - спросил я знакомого председателя. Тот невозмутимо пожал плечами: «Партия сказала «надо», а колхоз ответил «есть!» Бекасов, выслушав мое горестное донесение, заметно стушевался. Он долго раздумывал, глядя в окно на облупленные купола заброшенной церкви. Потом молвил:

- Ладно. Пиши, как есть. Только не слишком нажимай на перо, а то перестараешься.

Как я теперь понимаю, и он, и я думали об одном и том же: какая гроза разразится после критической статьи о приписках в одном из ведущих районов области? Не постигнет ли и меня участь Ивана Синицина, которого по-тихому спровадили из редакции «по собственному желанию» за дерзкие статьи, за то, что написал в Москву письмо о подхалимах и угодниках, окружавших «первого»?

Ксчастью, меняются не только времена, но и люди. Я был немало удивлен, когда редактор доверительно сказал мне, что помощник Андрея Андреевича, Волженин, уходит по возрасту на пенсию и я должен занять его место.

Должен! У меня подкосились ноги. Разве я похож на писарчука справок, докладов, отчетов, поздравлений и всяческой казенной трескотни? Или – на гибкого дипломата? Нет уж, увольте! Однако Бекасов сменил тон и строго заметил, что вопрос этот в высших сферах уже решен и обсуждению не подлежит. И я дал слабину, пошел на свидание с «первым», не веря еще, что вместо выговора или нагоняя получил повышение по службе.

Не знаю, чем он меня подкупил: тем, что вышел навстречу из-за стола и усадил в кожаное кресло? Или, интуитивно почувствовав мою растерянность и нерешительность, сразу попытался успокоить:

- Если покажется, что дело это вам не по душе, то сможете в любое время вернуться в редакцию.

Возможно, то была хитрая уловка, ведь обком – не проходной двор, туда не приходят по желанию и не уходят, когда кому вздумается. А то, что был Кандренков хитрым лисом, знали многие. К этому и положение обязывало. Какие только просители не донимали его – и столичные, и местные, и всем надо было угодить! Кому дачу, кому чин, кому шерсти клок с овчин...

Во всяком случае встреча с ним не разочаровала. Вблизи он был не так страшен, как издалека. Не важничал. Не изрекал прописных истин. Наоборот, говорил тихо, иногда даже по-домашнему скороговоркой, невнятно, как с человеком, которому доверяешь и с которым не стараешься казаться лучше, чем ты есть на самом деле.

И я подумал: почему бы не послужить партийному чиновнику, который за двадцать два года так много сделал для области, а значит, и для страны, который все двадцать четыре часа в сутки не о себе думает, а о людях, о том, как сделать лучше их жизнь? Наступи на горло собственной песне! Ведь это он принял Калугу деревянной, а сделал космической, превратил в город-сад, которым восхищались иностранцы, особенно побратимы из германского округа Зуль. Ведь это при нем построили мост через Оку, научные институты, Правобережье, начал выпуск маневровых тепловозов людиновский завод, а турбинный завод – новых турбин невиданной мощности; при нем Обнинск стал крупным наукоградом. Открылось движение электричек от Калуги до Москвы. В десятки государств мира шли калужские тепловозы, путеукладочные краны, турбины, гидропередачи, автомотоэлектрооборудование, синтетические душистые вещества и многие другие виды продукции.

Особенно поднялась деревня, где год от года росли объемы жилищного строительства, а десятки колхозов-«маяков» стали прообразом будущих агрогородов. Все отрасли работали на село. Ударными темпами строились школы, клубы, детские сады, библиотеки, дороги, медпункты. Сельскую молодежь учили за счет колхозов и совхозов. У крестьянских изб появились легковушки, а в избах – добротная мебель, телевизоры. Новая техника в хозяйства шла эшелонами. Появились птицеводческие, свиноводческие хозяйства. «Молоко – марка области» - без этой рубрики не выходил ни один номер областной газеты. Калужское село не раз было отмечено наградами ВДНХ.

В 1971 году за успехи в хозяйственном и культурном строительстве Калуга была награждена орденом Трудового Красного Знамени, десятки рабочих и крестьян стали Героями Социалистического Труда. Новые методы хозяйствования – хозрасчет, специализация, материальная заинтересованность, внедрение научно обоснованной системы земледелия, курс на самостоятельность и инициативу снизу, соревнование – все это мобилизовывало и сплачивало людей, приближая решение важнейшей задачи – получение миллиона тонн зерна. Рубеж этот был не за горами: калужские хлеборобы подошли уже к семисоттысячной отметке. Не хватало еще одного стремительного и решающего рывка.

Я убедился в этом, сопровождая изредка Кандренкова в его непарадных поездках по колхозам и совхозам. Он любил появляться в районе внезапно, на рассвете, когда все еще спали, любил встречаться с механизаторами, пастухами неофициально, ставя иногда местное начальство в неловкое положение. Он любил людей творческого и ударного труда и сам подавал в этом пример товарищам по партии. «Да, мерило человеческой ценности – труд, - говорил он. – И знамя наше единственное в мире трудовое, на нем не орлы и драконы, а серп и молот».

Через эту призму он смотрел на мир и оценивал его.

Вдекабре того же 1983 года должна была состояться очередная областная отчетно-выборная конференция, и мы с Антропом Степановичем Волжениным, мудрым человеком удивительно доброй, чуткой души, основательно засели за компоновку доклада из «вермишели» - различных справок и данных статистики. Волженин «натаскивал» меня перед сдачей своих полномочий.

Время от времени в наш тихий уголок за конференц-залом старого здания обкома заглядывал Кандренков, запросто садился за длинный, заваленный бумагами стол, пил с нами чай, спрашивал, как идут дела, какая требуется помощь, давал советы. Ничто не предвещало перемен, он был бодр, уверен в себе, в поддержке сверху. Член ЦК КПСС – это говорило о многом. 68 лет «кремлевские старцы» считали средним возрастом, а сам Андрей Андреевич спасался от старческой дряхлости кипучей деятельностью, целеустремленностью, оптимистическим настроем. Грозным он был, но унылым – никогда.

Дня за три до конференции он зашел к нам немного обеспокоенный: его срочно вызывали в орготдел ЦК. Забрав с собой последний вариант доклада, он сказал, что если в Москве сделают какие-то замечания, то он непременно позвонит, пожелал успеха в дальнейшей доработке текста и тепло простился с нами.

Больше мы его не видели. Он так и не позвонил. Как в воду канул.

Мы недоумевали до тех пор, пока на пороге нашего кабинета не появился секретарь по промышленности Геннадий Иванович Уланов. Он был официален и немногословен:

- Выступать на конференции с отчетным докладом поручено мне. Давайте ваши наработки.

А об Андрее Андреевиче - ни слова, словно его уже не было на свете.

Я удивился, как сильно и вдруг Уланов изменился. Если раньше при встречах он, обычно улыбчивый и раскованный, первым протягивал руку, называл меня по имени, шутил насчет моего «бойкого» пера, то теперь был словно сжатая пружина и смотрел сурово, как бы исподлобья.

Да, власть – серьезное испытание: одних она поднимает, других портит. Потому я вскоре подал заявление с просьбой вернуть меня туда, откуда взяли. Так закончился мой неудачный дебют на партийном поприще.

…Говорят, в последний год жизни (1989) Андрей Андреевич любил на своей даче закручивать банки с разносолами, загодя готовясь к зиме и как бы предчувствуя, что зима будет затяжной, с суровыми либеральными заморозками и заморочками.

Вновь я встретился с Кандренковым два года назад, когда на бывшем здании обкома (теперь госуниверситет им. Баумана) прозревшие потомки открывали памятную доску в его честь. Я увидел его бронзовый профиль со скулами мордвина, узнал от выступающих о том, что он был награжден тремя орденами Ленина, двумя – Трудового Красного Знамени, Октябрьской Революции, Дружбы народов и многими медалями. О своих наградах он никогда не говорил, и о них мало кто знал. Он оставил после себя очень скромную квартиру, как некогда «отец народов» - лишь шинель да подшитые валенки.

…Думаю, Кандренков был бы доволен, если бы узнал, что многие из выпестованных им кадров («Ты мне не сводку привези из командировки, – говорил он, - а хорошего человечка») не сломались в трудные времена и работают сегодня в одной команде с губернатором, сохраняя в России все лучшее, чем он дорожил и чему служил беззаветно.

В сентябре этого года ему исполнилось бы 95.

Виктор БОЕВ.
Фото Николая ПАВЛОВА.
Поделиться с друзьями:

Комментарии

Гость 03.06.2013 13:58:43

Добрый День господин Боев Виктор!

Хорошо знал Андрей Андреевича
Можно сказать друг семьи
Знал и Волженина
Напишите мне-есть что вспомнить
Е_Еrmakov@rdmos.ru
Спасибо!

Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.