Слово о Николае Воронове

01:00, 24 ноября 2011
20 ноября известному русскому писателю Николаю Воронову исполнилось 85 лет. Без малого полвека назад он стоял у руля только что созданной калужской писательской организации, много помогал тогда молодым литераторам. О юбиляре рассказывает Валентин СОРОКИН, друг Воронова, член Союза писателей России, руководитель Высших литературных курсов.

Николай Воронов - магнитогорец. Коренной уралец. Из настоящей трудовой семьи. Рано хлебнул лиха. Рано понял как справедливость, так и вероломство бытия. Рано взвалил на себя заботу о хлебе и доме. Устрашить нищетой его сложно, запугать работой нельзя. Первые книги Николая Воронова несли в себе правду, на которую редко кто отважился. Честная пролетарская прямота способствовала открытому отторжению «эталонов», внедренных сталинистской идеологией в литературную практику.

Я запомнил Николая Воронова в легкой светлой одежде: плащ, костюм, шляпа - все светлое, доступно-недорогое, околостуденческое, чуть залихватское, трогательно-экзотическое, подбитое ветром, если представить Николая Воронова на Урале зимой, когда лютые холода даже для населения «переднего края державы», а он в плащике, ворот рубахи распахнут, голорукий, летние туфли, где ногам вольготно в тонких носках. Трогательную эту «экзотику» мы позднее грустно поняли: выросли, опробовали на опыте личном - нелегки годы начальной творческой поры. Николай Воронов возвратился на Урал после окончания Литературного института имени М. Горького, возглавил в Магнитогорске известное литературное объединение, у истоков которого стояли Людмила Татьяничева и Борис Ручьев. При Николае Воронове литературное объединение отличалось гражданской наступательностью, умной независимостью и слаженностью, ныне, к сожалению, утраченной.

Помню, пришел я к Николаю Павловичу в Челябинске, принес неуклюжие стихи. Что в них было? Честность и капля оппозиционной гордыни: уж мы-то, работяги, знаем цену куску хлеба и цену хрущевским речам, заполонившим страницы всех газет Советского Союза, аж опубликоваться невозможно, так они часты, длинны, потопительны; знаем цену и прошлому, откуда явились искалеченными Борис Ручьев и Михаил Люгарин, знаем... Потому и шел я к Николаю Воронову с чувством готовности к ссоре, к отпору: я привык защищать себя от обвинений в «политической» безграмотности и прочей чепухе, кое-кто недавно лишь потерял возможность «уличить» меня в этом...

Встретил мои «крамольные» стихи Николай Воронов уважительно, с пожеланием быть еще решительнее и смелее. Вспоминаю факт не для себялюбства, а для благодарности. За много лет, так незаметно и заметно пролетевших, Николай Воронов изменился: стал сдержанней, горше, замкнутей, и заключим – старее. Да, старее, и никто не вылечит, никто не спасет от такого узаконенного права «свыше», никто. Но в доме Николая Воронова и ныне - люди призвания, старающиеся делать добро. И творчество писателя углубилось философски, утяжелело слово, настрадалась душа, насмотрелись глаза на высокое и отвратительное.

В ранней его книге «Бунт женщины» - рядовые люди, увлекающие нас в свой мир порядочностью, красотой, трудолюбием и человечностью, запоминаются надолго, как запоминается шедший рядом с тобой из молодости, - твой, понятный, похожий на тебя, на твоих близких однокашников. В романе «Котел» - лестница из тупикового индустриального мрака, отгородившего чувства и взоры подростков угольными терриконами, мартеновскими бурями от синих облаков, серебряных ливней, лестница, к себе, к свету, к голосу земли и человечества.

А «Лягушонок на асфальте» - книга, появившаяся в самый разгар предчувствия нашего, что все мы, европейцы, азиаты, американцы, африканцы, отданы в заложники варварскому обращению с природой. Мы - будущие жертвы собственной темноты под сводами природы.

Роман «Похитители солнца» Николай Воронов закончил давно, лет двадцать назад... Думаю, рукопись «покочевала» по журналам и издательствам, ища себе уважения и пристанища.

Роман разный: грустный, страшный, смешной, привередливый, много в нем Николай Воронов рассказывает о «натуральном», хотя роман-то не о натуральной действительности, а о изобретенной, перемешанной с авторскими отступлениями, где писатель вдруг «одернет» тебя, даст почувствовать - не увлекайся вымышленным, не путай его с существующим. Тяжело, досадно читать о мелочных надувательствах, о грубых обманах одних людей другими, о страданиях народов, кинутых в жертву вершиной власти, ненаказуемого главноначальственного каприза, подлости, садизма.

Николай Воронов как писатель и человек никогда не отличался нормативной покладистостью, суетливой уступчивостью слова и характера. Он яро социален в слове, резко тревожен в поведении. Роман «Юность в Железнодольске» принес в свое время немало трудностей журналу «Новый мир», Александру Твардовскому, принес много осложнений самому Воронову и его семье. Пришлось покинуть Калугу, куда он переехал из Магнитогорска.

Очернительство, клевету «на героические будни» рабочего класса приписывали ему неудержимо-ретивые критики. Но роман ушел в глубину народных преодолений.

В творчестве Николая Воронова доброта не сдавала позиции и в черные наскоки ненастья. Его повесть «Голубиная охота» - вещь о чистом детском, подростковом отношении к матери и его крылатой родне - голубям. Повесть откровения, радостного восприятия благодарной и удивительной живой сказки - от соловья до медвежонка, от ящерицы до оленя. Чувство неповторимости в ней, чувство сопричастности, чувство соприкосновения с теплыми существами, наделенными верностью человеку.

Две линии в творчестве Николая Воронова, в его слове, характере, опыте, мастерстве: суровое отношение к неправде, зверству, лизоблюдству и сердечность, порядочность, высокая разумность. Они дали возможность писателю выйти к нам с романом «Похитители солнца». Автор излил долголетнюю тоску по братству человека в человечестве, тоску по сохранению лица и ока природы, тоску по ясности и цельности наших детей и внуков, кому принадлежит завтрашний час и год.

Как-то я позвонил Воронову. Ответила его мать, Мария Ивановна: «Приезжайте, чать земляки, уральцы!» Зазвать друзей, гостей, принять родных - в этом одна из прекрасных особенностей исконной уральской души.

Редко встречаемся, а живем-то в Москве рядом, через остановку метро. Вороновы давно перебрались из Калуги по обычным для безъязыко застойных времен причинам - слишком непокладистый у нас характер, Воронов слишком широк в общении: от студента, тогдашнего, а ныне известного прозаика Эрнста Софронова из Обнинска до ратоборца за великое наследие церкви православной Дмитрия Балашова, тоже известного прозаика, ученого историка, фольклориста, человека, знающего и уверенного в своем знании...

Калуга не виновата. Не виноват Магнитогорск. Воронов вынужден был уезжать от мстительной тупости бюрократа, от интриг негодяя, от общего хронического неумения власти создавать мудрое отношение к остро-тревожному писателю, а не от людей, занятых железом и хлебом.

Помню письмо ветеранов, клеймящее Николая Воронова за якобы клевету на святую молодежь, на прославленный комсомол, отапливающий энтузиазмом целинные захолустья советской Отчизны. Подписались ученые, строители, руководители, те, кто, «возводил» Магнитогорск, кого «опозорил» писатель, те, кто не читая романа «Юность в Железнодольске», требует его укрощения и запрета. Александр Твардовский, познавший изуверства «отца народов», и то был потрясен этой подлостью и написал гневное письмо «наверх», не получившее ответа. Почему?

Сейчас видней, что роман не перечил истине о действительности, никто ныне не замечает его «клеветы» и «очернительства»... И теперь нельзя ограничиться недоумением на коллективное письмо ветеранов: оно отразило один из способов официозной управляемой клеветы на правду жизни в слове, чтобы ее запрятать, распять, похоронить.

О чем говорить? Теперь нам легко осуждать Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко. Времена свободные, безопасные или мы такие храбрые?..

В романе Николая Воронова «Котел» лирический герой философствует: «Что земля без людей? Так себе. Никому ненужный шар. Шар, лишенный ума. Кто бы мог понять, почему трава летом не желтая, а зеленая? Кто бы определил, что в горе, у подошвы которой Ильгизова деревня, залежи марганца? Кто бы понял, что плакучая береза на том берегу хороша, хотя и крив ее ствол, а сосна позади нее, хоть и прямая, однако ничем, кроме скуки, не отзывается в душе?»

Приехал тогда еще трижды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза, командующий Уральским округом Георгий Константинович Жуков на кладбище, на могилу Павла Бажова, друга, в городе Свердловске. А зима - за сорок градусов. У могилы -семья Бажова, родные, близкие, тут и писатели - Ольга Маркова, Николай Куштум, Виктор Стариков, Станислав Мелешин, Олег Коряков... Появляется Жуков. Прочный, видный, необычный какой-то необъяснимой правотой и масштабом человек. Поздоровался. Каждого спокойно, для себя, оценил, как бы пригласил к себе, чуть потянул в душу, командирскую и надежную. А на Николае Воронове, напоминающем телосложением Жукова, крепыша, на еще очень молодом и распахнутом, приостановил взгляд...

Мы знали: маршал Жуков слывёт среди военных отменным ценителем писательского слова, смолоду любит поэзию, стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, а стихи Сергея Есенина, некоторые, в минуту искренней взволнованности наизусть читает.

А здесь - могилы. Давние. Мирные. А здесь - могилы военные: раненые солдаты, офицеры, генералы умирали у нас на Урале, а кому Бог определил выздороветь - отправлялись на фронт, на фронт, на фронт!..

Георгий Константинович обтоптался. Прочный, каменно-надежный… Сурово поскрипывало кожаное пальто. Молчала охрана. Светились берёзы и сосны, инеем едва-едва тронутые. Молчали мёртвые. Молчали живые. И только маршал Жуков глухо произнёс: «Есенин у России есть, Пушкин есть!.. А покоя у России нет...»

«Мы, - вспоминает Николай Воронов, - смутились, отвернулись. Нам вроде стыдно сделалось перед маршалом, стыдно и всё. Ну как еще обозначить то ощущение, боль ту? Бессмертный маршал - в опале. И бессмертный поэт - в опале. И разве не позавидуют они рыжему жеребёнку?»

Поговорили у могилы. Помолчали. Ветерок стряхивал серебряный иней с деревьев, серебряный по цвету и звону. Вдова пригласила их домой. Пришли. Повесили пальто. Сели за овальный стол. Помянули «огненным белым» Павла Петровича. Обогрелись.

Вдруг из-за стола поднимается Георгий Константинович Жуков: «Хочу предложить тост вот за этого орла! - показывает кивком на Воронова, - морозище, а он распахнутый, ядреный, радостный, одежда летняя, садовая, во орел! Разных видел людей, мужественных, здоровых, спортивных, геройских, но таких добровольцев прогуливаться по лютой зиме не видел, выпьем за него!..»

Виктор Александрович Стариков объяснял маршалу, что Воронов - уралец, молодой прозаик, недавно окончил институт, а кто-то пошутил: «Если бы, Георгий Константинович, вы знали студентов Литературного института, вы бы не сразу заметили Воронова. Там кое-кто из студентов головой отворяет Спасские ворота!» Засмеялись. Улыбнулся маршал. Далеко веселые годы. Забывается детство. Бремя затуманивает черты юности. Ушла молодость. Давно - зрелость и работа. Думы. Думы и служба.

Есть теперь у Николая Воронова для зимы не плащ, а монгольский кожух, не кепка, а меховая шапка, дача, дети, внуки есть, как прежде, верные друзья. Но нет у Николая Воронова забвения о том, что не следует забывать: траву - под окном, звезду - в небе, родник, убегающий по сизоватой гальке… Ну как забыть это?..

Поделиться с друзьями:
Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.