Цуриков и Устрялов: переписка двух эмигрантов

10:55, 28 ноября 2013

Революция и гражданская война внесли раскол в российское общество, продлившийся многие десятилетия. Трагические события тех лет преломлялись в судьбах людей, бывших ранее единомышленниками, близкими друзьями, но оказавшимися «по разные стороны баррикад». О том, сколь непросто складывались отношения между такими людьми в послереволюционные годы, можно судить по короткой переписке двух Николаев - Цурикова и Устрялова, связанных в дореволюционные годы многолетней дружбой и ставших в 1920-е годы эмигрантами.

Николай Александрович Цуриков (1886-1957) известен как литературовед, публицист и общественный деятель, активист антибольшевистского движения. Происходил из дворянской семьи Тульской губернии, имевшей родственные связи с семьей Л.Н. Толстого. Учился на правовом факультете Московского университета. Участник первой мировой и гражданской войн. Эмигрировал в 1920 году, с 1923 года проживал в Праге, являлся сотрудником Русского педагогического бюро, состоял членом Парижского союза русских писателей и журналистов, в 1928-1934 гг. входил в редакционный комитет парижской газеты «Россия и славянство», печатался в газете «Возрождение» (Лондон).

Николай Васильевич Устрялов (1890-1937) - один из основоположников идеологии «сменовеховства», хотя через некоторое время он отошел от позиции сменовеховцев и стал идеологом «национал-большевизма». С 1900 года семья Устряловых проживала в Калуге.

Можно утверждать, что детские и юношеские годы Устрялова и Цурикова проходили в близкой по духу среде: Оптина пустынь, Ясная Поляна, Калуга, связанные с именами кумиров университетской молодежи того времени братьев Трубецких, семьей Кашкиных. Позднее Цуриков и Устрялов в одно время учились в Московском университете, были сторонниками либеральных взглядов, вместе участвовали, как вспоминал Устрялов, «в словесных схватках» с социал-демократами.

Связь между друзьями была прервана в годы революции, а в 1920 г. Устрялов, сотрудничавший с правительством Колчака, оказался в Харбине. Цуриков в этом же году был эвакуирован вместе с врангелевской армией из Крыма в Константинополь. В феврале 1921 года он как бывший председатель студенческой фракции партии народной свободы был принят в Константинопольскую группу партии кадетов.

Выступая на заседаниях группы, Цуриков высказывал мысли, близкие к устряловским национал-большевистским идеям о Великой России. «В том послепотопном состоянии, в каком мы сейчас находимся, нужны вехи, - говорил он в мае 1921 года. - Для меня они в самой общей форме: 1. Надо любить Россию больше, чем ненавидеть большевиков и вообще своих врагов; 2. Можно в этой борьбе жертвовать всем, кроме самой цели – России».

В сентябре 1921 года, когда на заседании Константинопольской группы приехавший из Парижа кадет А.Карташев докладывал о «новой тактике» Милюкова, Н. Цуриковым был задан вопрос об отношении парижской группы к сменовеховским позициям Устрялова и Ключникова. Показателен ответ Карташева: «Милюков… легко может логически докатиться до коалиции с большевиками. Устрялов и Ключников лишь моложе и дерзновеннее его».

Конечно, европейская эмиграция имела более широкий международный резонанс, вела активную антибольшевистскую деятельность. Устрялов же оказался в изоляции от прежнего окружения, за ним закрепилось прозвище «харбинский одиночка».

Однако Устрялову судьба Цурикова была неизвестна. Только в 1926 году, встретив в газете «Возрождение» статью с подписью Цурикова, он сразу же написал ему письмо. Состоявшийся обмен письмами вряд ли можно назвать перепиской в общепринятом смысле. Это всего два письма Устрялова и одно письмо Цурикова, сохранившиеся в архиве Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете в Калифорнии (США) и опубликованные О.Воробьевым в журнале «Вопросы истории», 2000, № 2. В первом письме Цурикову, написанном в Харбине 27 октября 1926 г., Устрялов не смог скрыть радости в связи с появившейся возможностью общения с прежним единомышленником:

«Дорогой Николай Александрович!

Недавно я выписал «Возрождение» и в первом же пакете нашел статью, подписанную «Н. Цуриков» (от 9 октября). Ясно, что это Вы. И я почувствовал непреодолимую потребность написать Вам.

Долгое время я Вас считал погибшим. Из России Н.Г. Смирнов (помните?) (Николай Георгиевич Смирнов, литератор, близкий товарищ Устрялова по гимназии и юридическому факультету Московскому университета. – В.Ф.) писал, что «все Цуриковы или перемерли, или перебиты». В прошлом году в Москве тоже никто ничего о Вас сообщить не мог. Не так давно довелось мне слышать, Цуриков выступал на парижском национальном (так кажется?) съезде. Но вот теперь собственными глазами прочел Вашу статью. И вспомнил московский университет, Вашу тульскую усадьбу, Вашу московскую квартирку в тихом переулочке за Арбатом, калужский старый дом Н.С. Кашкина (ныне д. 65 по ул. Ленина в Калуге. Николай Сергеевич Кашкин приезжал в этот дом из Нижних Прысков Козельского уезда. Его гостями были декабристы Е. Оболенский, П.Свистунов, Г.Батеньков, А.Оболенский и другие активные участники подготовки реформы 1861 г. – В.Ф.). И винт… И арбатский участок.».

Далее Устрялов по-дружески доверительно описывает, какие испытания пришлось ему пережить в Калуге, Москве, Перми, Омске.

Завершая грустные размышления, он пишет:

«Я не хочу и не могу быть эмигрантом. Может быть, это очень плохо, но ведь душе не прикажешь. Я остался прежним: верю в Бога, чту память Е.Н. Трубецкого, никому не отдам свои воспоминания детства, юности, ни минуты не сомневаюсь в России. Но к Вашим «активистким» призывам органически глух, они меня просто не трогают. Давайте лучше смиримся. Смирение – лучшая сила. «Брань святая» не выдумывается… Когда нужно – камни возопиют. А теперь не только камни, но и народ безмолвствует. Не доспели сроки.

Ну, это дело длинное. Если захотите написать, буду душевно рад. Хочется проверить себя – а мы с Вами умели славно беседовать».

Ответ Н.А. Цурикова пришел из Праги и датирован 22 декабря 1926 г. Процитируюфрагменты письма, которые вряд ли нуждаются в комментариях:

«Я умышленно задержал свой ответ, Николай Васильевич, чтобы письмо не было написано «сгоряча» и не явилось голосом только совести для меня. Чрезвычайно я был удивлен, получив Ваше письмо, книжку, посвященную Вашей матери, с надписью и статьей. Мне и сейчас неясны причины, цели и смысл этого.

Вы думаете и пишете (я сознательно отвечаю не на Ваше письмо, а на Ваши книги сейчас), что Сталину надо помогать и сочувствовать, я думаю, что в него надо стрелять. Что же, спрашивается, это все еще «литературные шуточки» молодых студентов на предмет вашего эпатирования? Я и в Университете этим не занимался, а теперь и подавно мне не до шуток.

Я прочел все три книги, о которых Вы пишете. И должен сказать, что никто (и не в силу личного знакомства, а безотносительно к этому) не вызывал во мне такого чувства негодования и возмущения, а временами и отвращения, и тем, что Вы писали, но еще более тем, как все это сделано и преподнесено. Ни о приятии всякой «России», ни о мнимом «смирении» я писать не буду; для спора, полемики и вообще обсуждения по существу в письме всего этого уже перейдена известная грань этой возможности. Такая полемика могла бы иметь место в печати, на митинге, но не в личном разговоре. А в том, как все это сделано, т.е. просто свою оценку Вами написанного после гибели Колчака, я вижу 1) ловкую и целевую подмену персональной подлости большевиков «стихией народной революции» на предмет оправдания и отвлечения внимания, 2) сознательное завуалирование мерзости ближайшего туманом мнимых исторических далей и тухлятинкой поэтических языкоблудий, 3) органический порок аморально-«эстетического» подхода ко всем политическим проблемам.

Вы понимаете, что раз я так оцениваю Вами написанное, то единственно, что я могу сделать, это вернуть Вам все Вами присланное».

7 января 1927 года Устрялов в своем дневнике записал: «Вечером вчера пришло письмо от Цурикова с вложением моего к нему письма. Отвечает очень резко, прямо в бранных, ругательных словах….

На разных берегах. «По ту сторону баррикады». Грустно. Ну что же, переживем и это…».

Устрялов все же решился написать Цурикову ответное письмо (датировано 20 января 1927 г.): «Возвращаю Вам, Николай Александрович, в свою очередь, Ваше письмо. Сопровождаю его несколькими словами, которые, если угодно, можете не читать: тогда просто бросьте этот листок в печь, и во всяком случае не затрудняйте себя отсылкой его мне обратно.

Не буду скрывать – Ваше письмо меня очень огорчило. Не обидело (как, вероятно, не сочли бы подходящим обидеться и Вы, если б кто вздумал намекнуть Вам о «проституционности» и прочем, а именно огорчило. Несмотря на Ваше отношение ко мне, я продолжаю относиться к Вам по-прежнему. Вспоминая, стараюсь припомнить в Вашем характере черты, объясняющие Ваше письмо. Тем более что в нем так много «студенческого»…

Бог с Вами. Оставайтесь при Вашей соблазнительной кавалерийской философии революции («персональная подлость большевиков», «беглый каторжник», «нужно стрелять»(…) не имея ни пистолета, ни понятия о прицеле). Это дело вкуса и темперамента. Впрочем, об этом можно спорить. Но особенно…неожиданна вот эта Ваша гордыня, безапелляционность, эта легкая готовность сурового морального приговора(…) теперь, когда все так сложно, трудно, когда так объективно легко заблудиться(…) Признаться, я не ожидал, что горе настолько убило в Вас чуткость (Вы же не Ильин, у которого ее никогда вовсе не было)…

Но лично мне, повторяю, очень грустно(…) Ибо и считая Вас очень ошибающимся, ослепленным, ожесточившимся, я все же не могу изменить своего старого личного отношения к Вам».

На этом закончился обмен письмами двух бывших единомышленников, оказавшихся по разные стороны линии фронта. О Цурикове Устрялов вспомнил лишь по возвращении в СССР, назвав его в дневнике 1937 года «чудаком и беднягой», осмелившемся «в своем злом письме на колкие упреки».

Но «колкий упрек» в этом году ждал самого Устрялова: он был обвинен в шпионаже в пользу Японии и расстрелян.

Время примиряет… В конце 2011 года в Калуге побывал внук Н.А. Цурикова – протоиерей Владимир Цуриков, проживающий в США. Через некоторое время он прислал в мой адрес книгу воспоминаний своего предка с надписью: «На добрую память о встрече в стенах университета города Калуги, прежней гимназии, в которой обучался автор этих воспоминаний».

Виктор ФИЛИМОНОВ.

Поделиться с друзьями:
Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.