Космическая одиссея одного инженера

00:00, 17 июля 2008

Разве мог он подумать 24 года назад, что его путь в космос лежит не через Байконур и даже не через родину космонавтики Калугу, а через провинциальную Тарусу. Сюда в 1984 году он приехал создавать специальное конструкторское бюро приборостроения Института космических исследований РАН. Так среди тарусских «лириков» - поэтов, писателей, художников появились «физики».

Конечно, на луноходах по Тарусе пока не ездят. И сотрудники СКБ сами в космос не летают, но без их работы освоение заоблачных высот невозможно.

Мы спросили у директора СКБ Михаила Добрияна:

- Михаил Борисович, а вы в детстве не мечтали стать космонавтом?

- О космосе все мы узнали в 1957 году, когда запустили первый спутник. Я тогда учился, наверное, в третьем классе. Для нас запуск первого спутника был за гранью понимания. Тем не менее это было серьезным толчком моей любви к фантастике, которой, скажу, я увлекся очень сильно. Читал все что попадалось под руку (Бредбери, Кларка, Стругацких, Толстого, Беляева). Книги тогда передавали из рук в руки и взахлеб потом рассказывали друг другу, кто и что прочитал.

И как-то так сложилось, что все мои друзья были немножко постарше меня. Я, естественно, тянулся за ними и как-то рано повзрослел. Разумеется, не только из-за чтения книг.

Мама воспитывала одна троих детей. Жизнь была нелегкая. Родился я и вырос во Фрунзе (Киргизия). Отец и мама были эвакуированы туда. Я рано почувствовал ответственность за семью и после 8 класса пошел работать на завод. Заканчивал уже вечернюю школу рабочей молодежи. Один курс учился в политехническом институте очно, а потом перевелся на вечернее.

В то время во Фрунзе появилось предприятие, которое мне было интересно с точки зрения будущей специальности, - это государственное конструкторско-технологическое бюро приборостроения.

- А помните день, когда сообщили, что человек полетел в космос?

- Отлично помню. Мы гоняли в футбол на школьном дворе, и вдруг страшный ор.

Первое ощущение, что случилось что-то плохое. Люди бежали, кричали. И трудно было поверить, что кричат о том, что Гагарин полетел в космос. Естественно, мы, мальчишки, помчались к радиоприемникам.

- Как начинался ваш путь в космос?

- В середине 60-х годов я попал в КБ, где часть специалистов имела опыт проектирования приборов на спутники серии «Прогноз». На этих спутниках тогда впервые ставились эксперименты по изучению радиационных поясов земли. Выстроилась совершенно неожиданная цепочка. Ученые МГУ им. Ломоносова (а именно - Научно-исследовательский институт ядерной физики), которые занимались этой проблематикой, как-то вышли на Фрунзенский завод физических приборов и сделали первый заказ.

Как часто бывает, случайности выстраивают жизненный путь и человека, и целых организаций. Институт космических исследований в Москве не имел своей производственной базы. И наш главный инженер (КБ во Фрунзе) был хорошо знаком с одним ученым из института космических исследований. Они случайно встретились на отдыхе, разговорились, рассказали друг другу о своих производственных проблемах и поняли, что вместе они смогут их решить. Тогда все, что касалось космоса, решалось быстро. Докладная записка в военно-промышленную комиссию при ЦК КПСС - и все решилось буквально за пару месяцев. Таким образом, мы «автоматом» в 1967 году стали сотрудниками Института космических исследований. И наша организация во Фрунзе стала называться «особое конструкторское бюро».

Но я в это время учился. Закончил институт, отслужил в армии, вернулся, работал и продолжал учиться. В 1984 году защитил диссертацию.

Космические исследования развивались. В то время требовались новые производственные площадки, и встал вопрос о строительстве одной из них недалеко от Москвы. Тогда и в мыслях ни у кого не было, что СССР развалится, но за три тысячи километров от основных научных центров все равно не так просто взаимодействовать. Поэтому в 1978 году было принято постановление о строительстве производственной базы института здесь, в Тарусе.

В 1982 году здесь началась стройка.

- Каково это было с насиженных мест срываться?

- Тяжело. Я родился и вырос во Фрунзе. И мне казалось, что мой мир там, во Фрунзе. А тут надо было отрываться от своих корней: от друзей, родных, сослуживцев, от могил своих родных и близких. Тяжело было переезжать.

- Получилось так, что вы переехали практические перед легендарной перестройкой и началом распада СССР.

- Тогда мы об этом не думали. Я рассматривал переезд как возможность самостоятельной работы, возможность руководить коллективом, работать по своей любимой специальности.

Сагдеев, тогдашний директор Института космических исследований, беседуя со мной о работе в Тарусе, оговаривал невероятные ее перспективы. Как только я приехал сюда, понял, что до этой замечательной перспективы так далеко, что мне в первую очередь надо заниматься вопросами электроснабжения, решать проблемы канализации, тепла. Шла огромная стройка.

- А как вам Таруса показалась? Понравилась?

- Таруса не понравилась. Показалась заштатным городком. Грязь сплошная, непроходимая. Отношение местных жителей настороженное и совсем не добродушное: «Вот, приехали, все разворотили».

- Есть такое калужское словечко «сторонские». Есть местные, а есть сторонские.

- Мы это почувствовали. Это, конечно, сильно мешало. Хотя мы все приехали воодушевленные тем, что будем строить здесь научный центр. Но мы понимали, что нарушаем патриархальную атмосферу Тарусы, и старались для города сделать все по максимуму.

С чего мы начали. С решения инженерных проблем Тарусы. Благодаря Константину Паустовскому здесь электричество и водопровод появились, а благодаря Академии наук здесь началось строительство жилья. Жильем мы делились так, как никто: 16 процентов жилого фонда отдавали городу, понимая, что город должен с нами развиваться.

- Среди ваших научных сотрудников сколько тарусян?

- Среди научных сотрудников тарусян нет. Только на производстве. Ребята, что учились у нас, стали высококвалифицированными специалистами.

К 1990 году у нас работало 650 человек. Проектная численность КБ - 1200 человек.

- Помните свой первый научный проект здесь, в Тарусе?

- Мы принимали самое активное участие в знаменитом проекте «Вега», за который институт получил орден Ленина, наш директор стал Героем Соцтруда.

- Сейчас американцы в отличие от нас, если можно так сказать, гуляют по всей солнечной системе. Не обидно?

- Обидно. У нас были тоже амбициозные планы. И, если помните, успешно реализованные проекты, особенно по Венере. Вот с Марсом нам не везло катастрофически.

- Но были же у нас марсоходы?

- Да, но они, к сожалению, по Марсу не бегали. А вот с Венерой несколько проектов (в некоторых из них участвовали и мы) были успешно реализованы.

- Михаил Борисович, в конце 80-х годов мы были первыми. Какие мы сейчас?

- Мы и сейчас в этой отрасли, если и не первые, то железно вторые после США. Появился мощный конкурент - Европейское космическое агентство. Большие успехи у Китая, Индии, Японии. Много амбициозных стран, но тот опыт по космической деятельности, который наработан в России, тот задел, что создали в 80-х годах, бесценен и позволяет позиционировать Россию как одну из ведущих космических держав.

- В каких направлениях мы работаем лучше, чем они?

- Мы технологически очень сильно отстали. Можете себе представить, мы сегодня работаем на оборудовании, которое физически изношено и морально устарело. Оно было выпущено в 80-е годы.

- Как вы 90-е пережили? Не приходилось ли гражданскую технику осваивать, соковыжималки, например, делать?

- Нет. Мы опытное производство. Мы делаем пять-шесть образцов уникальной техники. Серийное производство нам не по силам.

В 90-е годы мы попробовали производить медицинскую аппаратуру. Это было и интересно, и социально значимо. Но потом выяснилось, что мы не готовы работать на рынке. Медицинский рынок очень сложен, и, чтобы наши изделия не пропали, мы раздали лазерные аппараты по детским домам.

Очень тяжело пережили середину 90-х годов. Потеряли много сотрудников: программистов у нас выгребли банки, потом - электронщиков выгребли филиалы зарубежных фирм. Сейчас у нас работают 250 человек.

Сегодня сотрудничаем с авиаторами (несколько лет назад эти договоры нас спасли). Потом появились другие заказы, нас включили в гособоронзаказ.

- А космическая тематика осталась?

- Да.

- Что, по-вашему, мешает российской науке выйти из кризиса?

- Нехватка денег. Это сразу меняет привлекательность науки. С перестройки мы продекларировали тезис «обогащайтесь», так теперь молодежи нужно все и сразу. Рухнула подготовка кадров. Нет поступательного движения вперед. Все и сразу!

Сегодня первое, о чем спрашивает молодой человек, приходя устраиваться на работу: «Сколько будете платить?» «Что умеете делать?» - спрашивают его. А он отвечает: «Ничего». «Пока будешь учиться, - предлагаем мы, - зарплата будет небольшой. Дальше все зависит от твоего отношения к работе». «Нет, - говорит молодой человек, - мне деньги нужны сейчас».

- Может быть, молодые люди не видят перспективы? Боятся, что все может разрушиться в любой момент?

- Вы понимаете меня. Они действительно не верят в перспективу. Идеология нынешнего времени такова: хватай сегодня, завтра можешь не успеть! Она очень изменила отношение молодежи к таким отраслям деятельности, как наука, высокотехнологичные производства, где нужно много времени и сил потратить, чтобы стать профессионалом.

- Можно ли сделать науку модной?

- Слишком плотно засел в головах потребительский образ жизни. Был такой у нас интересный случай. В середине 90-х годов молодой тарусянин, архитектор, попал в Штаты. Когда он вернулся сюда, он не смог дальше работать, настолько велико было потрясение от увиденного в США. Говорят, он ушел от мира и занялся оккультными науками.

- Мог бы поступить проще - эмигрировать.

- Утечка мозгов из России есть и сейчас. Многие убеждены, что лучше, получив образование, продолжить свою научную карьеру на Западе с надежным видом на будущее. Одна из ключевых проблем российской науки - средства.

Есть молодые люди, которые тянутся к науке, но их гораздо меньше, чем было раньше. У нас на практике бывают замечательные ребята из КФ МГТУ имени Н.Э. Баумана. Раньше у нас отбоя не было от молодежи. Тогда большим стимулом являлось жилье.

- Михаил Борисович, а нет ли у вас ностальгии по советскому времени? Главное, что мы потеряли за эти годы?

- Я буду не оригинален - мы потеряли замечательную систему подготовки кадров. Я еще помню время, когда у нас был кадровый резерв. Сегодня практически отсутствует система профессионального образования, и я не знаю, где мне взять рабочего. Приглашаем ребят учениками сразу после школы. К сожалению, не идут, а те, что приходят, часто оказываются профессионально непригодными. Рабочему нельзя стоять за станком, не зная той же тригонометрии.

Однако ностальгии по советскому времени я не испытываю, хотя сейчас изменились отношения между людьми, они стали жестче. Возможно, корни в идеологическом влиянии на нас. Столько жесткости встречаешь сейчас. Для меня странным и непонятным явлением стало обострение национальной розни. Мы в классе даже не знали, кто какой национальности. Да это было и не важно. Меня за мою фамилию, например, всегда считали армянином, но корни мои в Белоруссии, предки мои из Барановичей. Там еще, говорят, сохранилась деревня, где каждый второй Добриян. Никогда там не был. А мой старший сын сейчас живет в Белоруссии, и ему там нравится.

Конечно, в советское время было много тяжелых моментов. Особенно прессинг ощущался в вольнодумной научной среде. Может быть, потому, что было больше информации, контактов с зарубежными партнерами.

- Всегда считали космос закрытой отраслью.

- Когда наш институт создавался, уже понимали, что в космосе нельзя работать в одиночестве. Грандиозные проекты - пилотируемая миссия на Марс, например, - требовали ресурсов многих стран. Тогда была масса научных контактов. Мы все имели допуски к работам с секретными документами, но «в порядке исключения» нас выпускали за границу. Активнее всего проекты проводили в рамках «Интеркосмоса» со странами социалистического лагеря. Замечательные отношения были с Францией. В начале 70-х годов несколько крупных программ с КНЭСом. Мне повезло, я занимался одним из них. И в 1979 году я попал в Париж!

- Вот, наверное, было потрясение?

- Основным потрясением для меня было не изобилие товаров, а поразил меня дух свободы. Нас тогда поселили в Латинском квартале. Мы спали по два часа в сутки, нам все было интересно посмотреть. Ночами гуляли по Парижу.

- Как вам понравились парижанки?

- Наши красивее! Сто процентов! Некий шарм по сравнению с советскими женщинами начала 80-х годов, которые и одежду-то нормальную себе купить не могли, во француженках был. С точки зрения природных данных им до наших далеко.

Годы перестройки и становления демократии прошли очень тяжело. Успешными стали люди, которые думают только о своем кармане. Появился целый класс «богачей», которые нажили богатство не трудом, не знаниями, а разграблением национальных богатств. Но то, что мы пошли по пути преобразований, наверное, было неизбежным. Однако не всегда наши идеи и умозрительные положения оказываются верными, поэтому в технологии нашей работы заложены моделирование и экспериментальные проверки.

- Да, ученые всегда сначала на «собаках» попробуют! Можно ли вопрос из области научной фантастики? Могла бы Таруса стать наукоградом?

- Мы старались заложить для этого основу. Не случайно здесь появился институт общей физики РАН. Здесь планировалось создать инженерный центр. Мы рассчитывали, что появится треугольник: научный центр по ядерным исследованиям в Протвине, биологический центр в Пущине, а Таруса должна была стать центром космических технологий, электроники. Но этого не случилось. Серьезных предпосылок сегодня для развития в данном направлении я не вижу. Средний возраст сотрудников в нашем институте далеко за 40. Опыт, профессиональную культуру передать почти некому. Это болезнь, которую Россия должна пережить. На высоком уровне понимание проблем есть, но конкретных шагов пока нет.

Создаются опорные точки роста, но время идет, мы стареем и скоро вряд ли сможем работать на передовых рубежах. В микроэлектронике мы отстали. Мы не в состоянии делать свою аппаратуру без западной комплектации. Получаем лицензию Госдепартамента США, доказываем, что техника предназначена только для научных исследований. Процедура очень сложная. На «Марс-экспрессе» стоит наш прибор. Замечательно работает. «Марс-Одиссей» - американская миссия, там тоже работает наш прибор. Нейтронный спекстрометр, с помощью которого не только определено наличие воды на Марсе, но и даны количественные оценки. Мы востребованы не только в научной сфере (по программе исследования Марса и его спутника Фобоса и ряда других), но и в Гособоронзаказе, проектах по метеоспутникам.

- За 23 года Таруса повлияла на вас и как?

- Я полюбил этот город. Мне хотелось сделать жизнь здесь лучше. Я полюбил Тарусу за то, что здесь масса интересных людей. Мог ли я в своей Киргизии встретиться с поэтессой Беллой Ахмадулиной, с Борисом Мессерером, подружиться с ними. Целый пласт неординарных людей побывали здесь. Много живет и сейчас. На мою жену Ольгу Таруса интересно повлияла. До Тарусы они никогда не рисовала, а здесь взялась за кисть - пишет маслом. На меня большое впечатление произвела среднерусская природа. Фрунзе, где я вырос, стоит в предгорьях. Горы очень красивы. По весне предгорные холмы становятся красными от цветущих тюльпанов.

В Тарусе грибы научился различать и собирать. Еще каждую весну выходим всем коллективом на субботник - убираем березовую рощу между нашей промплощадкой и жилой зоной. Но все равно люди мусорят. Борцы за чистый город у нас пока «критической массы» не набрали.

- А у детей творческие наклонности в Тарусе проявились?

- Это у них произошло раньше. Я их в физику, а они в лирику. Ни один из сыновей не стал инженером. Старший занимается компьютерным дизайном, младший пошел по его стопам, да еще цветной фотографией увлекается.

- Влияют ли лирики на физиков?

- Конечно.

- Михаил Борисович, случалось ли вам хватать звезды с неба?

- Мне везло в жизни. В совершенно замечательный коллектив попал. Отношения в КБ были очень теплыми. Это, можно сказать, крылья мне дало. Главный инженер Виталий Ласский запросто беседовал со мной, техником, расспрашивал о работе. Главный конструктор КВНом заправлял. Все КБ, от директора до техника, КВНом болело.

Второе везение - школьная любовь стала моей женой. Мы поженились после десятого класса. Родились сыновья. 11 лет назад она умерла здесь, в Тарусе. Ей тут не нравилось. Виню себя, что переезд повлиял на нее плохо.

Третий раз мне повезло - я встретил свою нынешнюю супругу. Полюбил и счастлив. Она стала «человеком моего караса». У нас большая дружная семья.

Повезло, что коллектив стал для меня родным.

- Звездить вам не случалось?

- Стараюсь «хватать себя за фалды», чтобы не заноситься. Но ощущение сопричастности к огромному делу есть, и это греет душу.

Беседовали Светлана Малявская и Светлана Слабова
Поделиться с друзьями:
Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.