Под треск дозиметров

За участие в ликвидации чернобыльской аварии Анатолий Москалёв был награжден орденом Мужества.

В ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС принимало участие около 2,5 тысячи жителей Обнинска. Сейчас живых свидетелей тех событий 472 человека.

 – Анатолий Владимирович, как вы узнали, что в Чернобыле произошло что-то серьезное?

 – В мае 1986 года я работал секретарем комсомольской организации ИАТЭ. Но по-настоящему мы осознали масштаб катастрофы, когда приехали студенты, бывшие в момент аварии на ЧАЭС в тех краях. Когда проверили дозиметром их одежду, прибор просто зашкалил. Комнату в общежитии тут же опечатали, провели дезактивацию. Тогда же стало известно о гибели нашего выпускника Леонида Топтунова, который был инженером на БЩУ (блочный щит управления) в момент взрыва. Он погиб одним из первых.

7 мая делегация от нашего института отправилась в Москву на Митинское кладбище, чтобы возложить венок на могилу Леонида Топтунова. Возникло предложение о направлении в зону ЧАЭС профильного студенческого отряда дозиметристов и студенческого строительного отряда.

 – Как формировался отряд для поездки в опасную зону?

 – Предложение о направлении студенческого отряда дозиметристов для ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и студенческого строительного отряда необходимо было согласовать с центральным штабом студенческих строительных отрядов ЦК ВЛКСМ, с ВПО «Союзатомэнерго». Когда все разрешения и согласования были получены, мы бросили клич среди студентов: «Кто поедет? Записывайтесь».

Желающих было много, порядка 50–60 человек. Все хотели помочь. Мы сформировали список из 30 человек. Приоритет отдавали тем, кто уже отслужил в армии, старшекурсникам и тем, кто был постарше, у кого был опыт работы. Командиром отряда стал я, а комиссаром – бывший пограничник студент Григорий Ткаченко.

 – Расскажите о первых впечатлениях по прибытии в Чернобыль.

 – Как только мы приехали, нам выдали белую спецодежду, респираторы-«лепестки», разместили в школе №4 на улице Кирова, на выезде из Чернобыля. Мы жили в кабинете биологии, среди скелетов и других наглядных пособий. Лето выдалось очень жарким и сухим. В Чернобыле проживали только ликвидаторы. Местные жители бросили свои квартиры и уехали за 30-километровую зону. А ликвидаторы были заняты одной задачей – обуздать радиационную опасность.

 – В чем заключалась ваша ежедневная работа?

 – Нас приняли на работу дозиметристами четвертой группы. Задач было много. Часть ребят работала в лабораториях, проверяли индивидуальные дозиметры-«таблетки» и заносили данные в единый реестр. Другие, как Алексей Галеев, работали в правительственном штабе (в него входили представители различных министерств и ведомств), куда поступала вся информация. Они составляли карты заражения 30-километровой зоны, оформляли их. И потом эти отчеты шли уже в Москву, в соответствующие структуры, включая ЦК КПСС. Наши студенты выезжали в районы 30-километровой зоны, брали в разных местах пробы земли, чтобы потом определить, какая там радиация. Мне самому, как и некоторым другим, приходилось работать и непосредственно на станции – проверяли уровень радиации вокруг четвертого блока и даже внутри машинного зала, откуда через защитную пленку был виден сам разрушенный реактор. Там, конечно, наши дозиметры зашкаливали, но мы бегом... реперно что-то отмечали и убегали.

Дважды ездили на БТРе, обложенном свинцовыми плитами, в Припять. Мы там выполняли спецзадания. Чувствовалось, что жизнь в опустевшем городе остановилась в одно мгновение.

Объем работы был колоссальный, работали по 16 часов. Обнинский отряд прибыл в Чернобыль 23 июня, ребята по разным причинам уезжали в разное время, последние восемь человек (и я в том числе) находились там до 16 августа, хотя была рекомендация работать вахтовым методом по 15 дней. Но мы были первыми, сменить нас было некому. Только в августе приехал второй отряд – из Уральского политехнического института, потом третий – из Московского энергетического института.

 – Как обстояли дела с безопасностью?

 – Таких защитных костюмов, которые показывают в фильмах, у нас не было. Выдавали белую спецодежду, она просто собирала пыль, мы ее потом сдавали в спецпрачечную и взамен получали другой комплект. Дозиметров для всех работающих в зоне аварии вначале не хватало, бывало, даже выдавали один прибор на целое отделение военных строителей. Это создавало нервную обстановку, особенно у водителей. Помню и забавный момент: местные бабушки, которые отказывались уезжать, называли радиацию «шитчиками». Говорили: «Я яичницу жарю, а шитчики так и прыгают». Для них это было что-то осязаемое.

 – Были ли проблемы со здоровьем в этот период?

 – Буквально через 2–3 дня у всего отряда началось першение в горле и небольшая температура. Это была типичная реакция организма на радиацию и «заглатывание» пыли. Но через пару дней это проходило.

 – Спустя 40 лет, как вы считаете, нужно было вашему студенческому отряду туда ехать?

 – Нужно. Мы там были очень нужными людьми, потому что практически наши студенты организовывали работу по созданию системы радиационного контроля, учета, выдачу дозиметров — раньше некому просто этим было заниматься. Были организованы и оперативные группы, которые выезжали в разные места для проведения дозиметрических измерений. Более того, мы в отличие от многих ликвидаторов знали, что такое радиация, и лишний раз не рисковали.

Нина Замахина.