Танки с красными звёздами

15:05, 08 октября 2021

История семьи: тяжёлый путь на чужбину и возвращение.

Воспоминания - тоже документ эпохи. Леонид Егоренков сохранил рассказы своей матери об оккупации и концлагере, о работе на чужбине. В жиздринскую деревню Младенск война пришла осенью 1941-го. Сохранил и еще одно свидетельство - письмо от родственника с передовой. Эти звенья единой семейной истории складываются в рассказ, где за одной частной судьбой встает единая судьба всего народа…

Начало войны

Война в мою деревню Младенск Жиздринского района пришла осенью 1941 года с появлением первых вооруженных немецких подразделений. И здесь рассказы моих родителей не расходятся с рассказами очевидцев фашистской оккупации в других селах и городах. Отряд немцев на мотоциклах въехал в деревню со стороны кладбища, по деревянному мосту у первых домов пересек речку и расквартировался по домам местных жителей.

К этому времени мои старшие три сестры уже вышли из семьи и жили самостоятельно. С матерью и отцом оставались еще пятеро детей - мал мала меньше. А перед войной к нам переселилась из-под Брянска сестра моей матери. У тети Дуси на руках была грудная дочь Аня. Скоро должен был родиться и второй ребенок. Муж тети Дуси уже находился на фронте. И когда в доме поселились немцы, вся семья вынуждена была ютиться за занавеской на русской печке да на лежанке, наскоро сколоченной из досок. Мать удивлялась: «И как только размещались десять немцев и десять человек из своей и сестриной семей; немцы наглые, всю ночь керосин палят, берут без спроса все, что им понравится».

Хотя с оккупацией полностью был разрушен привычный уклад жизни населения, первые дни немцы не прибегали к жестким репрессиям. Но в декабре 1941 года их войска потерпели сокрушительный разгром под Москвой. Партизаны усилили рельсовую войну на железнодорожном перегоне Брянск - Палики. Под новый 1942 год они разгромили немецкую комендатуру в Жиздре. И фашисты озверели. Участились расстрелы мирного населения.

Об оккупации, после того как врага отогнали от столицы, мать рассказывала так:

«Среди суровой зимы немцы выгнали семью в сарай. Может быть, и от этого умерли мои младшие дети Вася и Катя и сын сестры Коля, едва прожив по одному году. Любые непредвиденные обстоятельства могли привести к новой трагедии. Однажды немецкий офицер застал в доме Колю, который на полу играл с патроном. Николаю было всего четыре года. Офицер пришел в ярость, выхватил из кобуры пистолет и направил его на ребенка. Я - ни жива ни мертва, еле спасла сына. В деревне уже был случай, когда в доме на божнице немцы нашли боевой патрон и расстреляли всю семью.

Как-то глубокой ночью в дом постучались партизаны. Они подобрались со стороны речки Вельи из Хвастовичского района на шести подводах, уверенные, что в нашем доме их примут, потому что знали: здесь живет мой муж - брат бывшего секретаря Хвастовичского райкома КПСС Николая Егоренкова (он умер еще до войны). Начальником партизанского отряда там был бывший директор Хвастовичской МТС Буслаев, после гибели в 1943 году его сменил директор Еленского стекольного завода Симаков. Я сильно перепугалась: напротив, через дорогу, находился штаб. Немцы к тому времени перебрались от нашей семьи в дом к одинокой женщине. Рассказала партизанам обо всем, что знала о расположении и количестве военных в деревне, и собрала сколько могла еды им в дорогу».

К концу лета 1943 года в результате разгрома войск вермахта в Орловско-Курской битве были освобождены Жиздринский район и наша деревня.

В неволе

Но несчастья моей семьи на этом не закончились. Впереди ожидали концлагерь и труд батраками на чужбине. Мать часто повторяла нам один и тот же рассказ о злоключениях этого периода, о том, как ее вместе с другими отправили на Запад.

«Помощи ждать было неоткуда. Я шла, в чем была одета, с четырьмя малыми детьми, сам - пят. Слабенькую Катю пришлось всю дорогу нести на руках. У Дуси был свой маленький ребенок. Поэтому все имущество, даже самое необходимое на первый случай в дороге, пришлось бросить. Нас гнали как скот, кое-кто был с тачками. За Кореневом младенские жители влились в поток людей, сопровождаемых немецкими автоматчиками. Их гнали из-под Жиздры. Там, в Поломе, до смерти жила моя мать. И тут я встретила своего отца с мачехой. Он вел лошадь, запряженную в телегу, в которой сидели его младшие дети. Конвой разрешал, у кого была возможность, использовать как транспорт лошадь или корову. Детям повезло несколько километров проехать в телеге.

В Бежице на железнодорожной станции нас загрузили в товарные вагоны. С отцом меня снова разделили. Он со своей новой семьей, как потом оказалось, попал в Германию. Нас с сестрой и детьми отправили в сторону Прибалтики.

В Ковно всех высадили с поезда и пропустили через баню. Из бани до концлагеря в Олиту шли пешком под конвоем. Население кидало нам куски хлеба, сочувствовали нам. Лагерь был рассчитан на 40 тысяч человек, обнесен в четыре ряда колючей проволокой.

Сначала мы жили в длинном, наспех построенном, бараке. Потом нас перевели в трехэтажное здание. На штукатурке помещения было выцарапано много фамилий. Здесь раньше содержались советские военнопленные. Держали заключенных впроголодь. Младшую дочь Катю я кормила еще грудью, но молока не хватало. Чтобы как-то существовать, мы с сестрой по очереди пробирались из лагеря под проволочное ограждение для поисков пищи в городе. Если дежурили добрые полицаи, они делали вид, что ничего не заметили, другие же ловили женщин и все у них отбирали. Попала в руки полицаям и сестра. Дусю так избили, что она целый месяц не могла ходить.

Грудная Катя так и не перенесла лагерных условий. Немец из обоза помог выкопать могилу, нашел обрезки досок для гроба и все успокаивал меня: «Не плачь, мать! Война - плохо, война не вечная, может, и домой вернешься. У меня тоже три брата погибли».

Лагерная власть регулярно отбирала для отправки в Германию наиболее молодых и здоровых. Оторвали от семьи и моего пасынка Мишу, ему исполнилось семнадцать лет. С тех пор его никто не видел».

«Кабетки»

Благодаря активным действиям советских войск стала резко сокращаться захваченная врагом территория. Чтобы помочь прибалтийским крестьянам в производстве продуктов питания, заключенных концлагерей раздали по хуторам (по некоторым сведениям, их выкупали для работы на полях местные хуторяне у лагерных властей за определенную сумму). Мать и тетя Дуся попали на хутор в двух-трех километрах от местечка Немежи, в патриархальную польскую семью Ошкяловичей, обрабатывавших 70 гектаров земли. В жнивье на хуторе работало до 40 батраков.

Семья состояла из нескольких поколений, живших под одной крышей: дедушки и бабушки, братья и сестры со своими женами и мужьями и многочисленными детьми, одних сыновей было восемь человек. Некоторым из них доставляло удовольствие при первом удобном случае унизить «кабеток» - так у них назывались советские женщины. Часто выручала, подкармливала тайком наших детей одна из невесток хозяйки по имени Михалина. Мать мою поляки звали Марылей.

Жизнь на хуторе была легче, если можно так сказать о неволе. Но и здесь на каждом шагу поджидала опасность. Из окрестных лесов появлялись на хуторе советские, польские партизаны, литовские «лесные братья». Одно время на сеновале прятался раненый красноармеец. Кто-то из хозяйской семьи выдал его «лесным братьям», и его расстреляли. Хотели увести с собой и мать, но хозяева отстояли ее.

К хутору приближался фронт. Все громче доносилась канонада. Хозяева стали добрее относиться к своим работникам. А однажды будят мать и говорят: «Кабетки (значит - «советки», советские люди), вставайте, ваши пришли!» Мать выбежала на дорогу - а по ней грохочут танки с красными звездами по бокам. Один танкист притормозил, вылез из люка и спрашивает: «Вы из какой области?» - «Из Орловской», - отвечает мать. Тогда Жиздра входила в Орловскую область. - «Возвращайтесь домой, ваши края уже освобождены от немца!» - сумела разобрать мать сквозь рев боевой машины.

Моя семья заторопилась домой, на родину, несмотря на настойчивые уговоры остаться на хуторе, и 25 августа уже была в Младенске.

Оглядываясь назад, с уверенностью могу заявить: я благодарен своим родителям за то, что, несмотря на невзгоды, перенесенные в результате войны, они не ожесточились душой и сделали все, чтобы мы, их дети, росли окруженные заботой и любовью.

Фронтовое письмо

Вместе с матерью вернулась на родину и ее сестра Евдокия Семеновна Шамарова с дочерью Аней. На родине тетю Дусю уже ждало фронтовое письмо мужа. Оно нашло адресата, когда автора уже не было в живых…

Письмо написано на одном листе форменной почтовой бумаги военного времени. На внешней стороне напечатано типографским шрифтом: «Военное, бесплатное». В левом уголке под рисунком со скачущим всадником, поднявшим высоко над головой саблю, - надпись: «Казак на Запад держит путь, казак не хочет отдохнуть». На штемпеле с гербом отметка «Просмотрено военной цензурой».

Удивляет, с какой скоростью дошло письмо в военное время, отправленное из самого северного района Ленинградской области, где находился в боях 

И.П. Малаховский. На своем опыте знаю: сейчас, в мирное время, из Перемышльского района до Петербурга письмо идет не меньше недели.

Нужно сделать некоторые пояснения. Тетя Дуся перед войной работала на Дятьковском хрустальном заводе и там познакомилась с уроженцем Белоруссии Иваном Петровичем Малаховским. 29 июня 1939 года они зарегистрировали брак. Дочь Аня родилась у них 3 февраля 1940 года. Началась война. Ивана Петровича мобилизовали в Красную армию, тетя Дуся, беременная вторым ребенком, вынуждена была переехать в Младенск к старшей сестре - моей матери. Осенью Младенск оккупировали немцы (мать говорила, что еще рожь с полей не всю успели убрать), семью угнали в Прибалтику, и связь супругов оборвалась. Иван Петрович остался в неведении о судьбе семьи и винит себя за это. И только когда в августе 1943 года Жиздринский район был освобожден от врага, одно из писем дошло до Младенска. Ответила Варя Хламкина, работавшая заведующей избой-читальней, потому что семья была еще в далекой Прибалтике, занятой немцами. Именно она и передала это письмо Евдокии Семеновне после возвращения на родину в августе 1944 года. Оно было написано на ее имя. Я застал еще ее в начале 1970-х годов председателем Ульяно-Ленинского сельсовета. Не дождавшись мужа с войны, Евдокия Семеновна забила тревогу. На запрос в Москву в сентябре 1945 года она получила извещение, что он погиб 21 июня 1944 года, похоронен в деревне Каноша Лодейнопольского района Ленинградской области.

Привожу текст письма. Сразу оговорюсь, в подлиннике я устранил некоторые ошибки и пропуски, вызванные тем, что автору был ближе белорусский язык, да и получил он только начальное образование. Кроме того, письмо писалось, скорее всего, на передовой позиции.

«21/3-44г. Добрый день или вечер, моя незнакомая уважаемая Варя. В первых строках моего письма спешу я вам сообщить, что я письмо получил, за что сердечно я вам благодарен за ваше письмо. Вы хоть немного сообщили о моей любимой жене Дусе, а также о доченьке дорогой. Варя, почему вы ничего не пишите о сынишке, который народился в самое трудное время, в самую войну 15 июля 1941 года. Наверно, он умер? Дорогая Варя, если бы знала, как мне тяжело переживать. Не могу забыть их даже на одну минутку. Они очень, очень были для меня душевны и жалки. Конечно, я думаю, что вы лучше меня все знаете. Я хвалиться не буду, но только проклятый Гитлер не дал пожить с ней, разбил молодую жизнь всего нашего народа. Конечно, она, может быть, на меня обижалась последнее время, но я потерял связь с ней. Я не мог помочь ничем. В 41-м году, в августе, получил от нее последнее письмо. Ответ не успел дать, уехал на фронт. Дорогая Варя, пропиши о вас. Пишите больше, пишите все подробно, где Дуся находится. Поведайте мне все подробно. Затем до свиданья. Остаюсь жив, здоров, чего и вам желаю в вашей жизни. Писал Дуськин муж Иван Петрович Малаховский. Передайте привет Дуське от меня».

Евдокия Семеновна с дочерью посетила место погребения - братскую могилу Лодейного Поля – районного центра.

Леонид Егоренков.

Места: Калуга
Поделиться с друзьями:
Чтобы оставить комментарий необходимо на сайт или зарегистрироваться.

Новости по теме



Новости ВРФ